Декадентская мораль
декаданс, fin de siècle - кодекс светской нравственности, где светские добродетели и светские грехи взаимозаменяемы и исполняют роль друг друга. Вытекает из внеморального, онтологического учения о нравственности.
В духе сочетания несочетаемого декадентская мораль совмещает оптимистический и пессимистический гнозис, культ элиты и обыденности, страдания, испытываемого от наслаждения, и наслаждения страданием.
Декадентская нравственность обличает теплохладность и равнодушие христиан и государственников, видит в них врагов, создающих нетерпимый порядок.
сознание греховности своих действий
От представителя декадентской морали требуется не только совершение греха, но и его осознание, приятие греха как неизбежного или, во всяком случае, совершившегося. Этому настроению соответствует лозунг «не согрешишь, не покаешься», а также «не согрешил, но покаюсь»[1].
тавтология
Декадентская мораль с ее поклонением страданию является проявлением тавтологии. В частности, Сергий Булгаков пишет о праве на самозаушение (национальном):
Только страждущая любовь дает право на это национальное самозаушение.[2]
максимализм
Максимализм является одним из требований декадентской морали, вытекая не только из тавтологии, но и из необходимости грешить, чтобы каяться. При этом моральный долг декадента состоит в том, чтобы дойти до дна падения, чтобы тем более полно покаяться.
Герман Бар писал в 1890 году: «Символ веры „новых“ (Die Moderne) гласит, что спасение возникнет через страдание, а благодать от отчаяния, что после этой чудовищной тьмы наступит рассвет и что искусство соединится неразрывно с человеком, и тогда наступит славное блаженное воскресение»[3].
Историк Владимир Булдаков отмечает, что интеллигентам от отчаяния приходили такие мысли: «Может быть, нужно до конца разложиться России, народу русскому, чтобы воскреснуть, возродиться»[4].
Поскольку богоборчество является глубочайшим падением, то для декадента богоборцы оказываются наиболее близки к Богу: «В борьбе своей с Богом новый человек, как когда-то Иаков, жутко близок к Нему»[5].
В связи с национал-социалистическим штампом «фанатический» Виктор Клемперер замечает[6], что переосмысление фанатизма в положительную сторону происходит уже у Жан-Жака Руссо:
Фанатизм, хотя бы кровавый и жестокий, есть великая сильная страсть, возвышающая сердце человека, заставляющая его презирать смерть и дающая ему чудесную силу, и что, стоит его лучше направить, и тогда из него можно извлечь самые возвышенные добродетели; меж тем безверие и вообще дух, склонный к умствованию и философствованию, привязывает к жизни, изнеживает, уничижает души, центром всех страстей делает низкий личный интерес, гнусное человеческое „я“, и таким образом втихомолку подкапывает истинный фундамент всякого общества…[7].
русский народ - народ-«декадент»
Вслед за Ф. М. Достоевским у русских символистов и круга близких к ним мыслителей русский народ рисуется в качестве народа-декадента, сочетающего «в себе зверя и святого по преимуществу»[8]. «В качестве свято-зверя Россия могла „праведно“ грешить и болеть общественными недугами»[8]. Соответственно, «специфический талант русского религиозного сознания — жить внутренно праведно в оболочке греха»[8].
Как своеобразно в русской душе святое сочеталось со звериным, так же своеобразно оно сочеталось и с греховным, с некоторым неискоренимым злом душевно-материальной оболочки. Это своеобразное сочетание святого с греховным уясняется через понимание того, что между добром и злом могут существовать не только внешние механические связи, когда, например, злое начало пользуется доброй внешностью как своей маской, но и своеобразные органические сращения. Иногда даже особым видам добра в душевной организации соответствуют определенные виды зла[8].
У Сергея Аскольдова речь подчеркнуто идет о народе как сверхличности, когда он говорит о сочетании духовных ценностей и красот с пьяной икотой (из стихотворения Александра Блока «Грешить бесстыдно, беспробудно»):
Прежде всего святые обнаруживают на себе единство и букет религиозных и моральных достижений. По крайней мере в сфере индивидуальных личных отношений типичная святость вне всякой оподозренности. Но общественно и святые могут принадлежать к «партии», гуманистически неправой. И здесь та же органическая связь добра и зла выступает лишь в иной области отношений,— отношений сверхличных[8].
Русскому народу приписывается «возможность быть „полнотою мерзости“ и в то же время всегда проясняться религиозным светом. Это замещение и восполнение недостатков в одном достоинствами в другом происходило не только в индивидуальных сознаниях, но и в соборной целостности русской души»[8].
На смену государственной религии явилась государственная безрелигиозность и антирелигиозность… Палка, перегнутая в одну сторону, теперь откачнулась в противоположный край, и, согласно русской повадке и способности к исступлению — привела к крайности… «А если Бога нет, то все позволено», — таково ведь русское умозаключение, доведенное до своего конца[9].
В частности, «русская молодежь обладает глубокой, пытливой душой, жаждущей цельности в жизни, как это выражает у Достоевского Алеша Карамазов: „Пойти за Христом не значит сходить к обедне, и отдать все Христу не значит дать два рубля нищим“» (В. Ф Марцинковский).
- анархизм
Анархизм относится к характерным элементам русской души, ибо безначалие, безудержность и исступление - искони ей родственны и близки.
неравнодушие
В декадентской морали требование неравнодушия является содержательно разомкнутым, открывает бесконечные возможности как для компромисса, так и для светской святости: «Мы безгранично преданы, только не знаем, чему».
Декадентская мораль приветствует как положительный момент предельное усиление зла в мире, которое, по мнению декадентов, сопровождается равномерным усилением добра.
Подчеркнем еще один, быть может, религиозно наиболее положительный момент во всякой революции. Являясь наиболее плодоносящей в отношении зла и обнаруживая его в явных и, так сказать, созревших формах, она, тем самым служит и добру. Именно в ней плоды зла, так сказать, спадают с породившего их организма, а главное — ясно обнаруживают свою природу... (Революции. - Ред.) имеют этот двойственный характер: с одной стороны, наиболее полного и яркого обнаружения зла, с другой стороны, наиболее радикального от него освобождения... Именно революции способствуют разделению добра и зла, выявляя и то и другое в наиболее яркой форме. И, как процессы очищения добра от выявившегося зла, они с религиозной точки имеют некую печать благодетельности и в сущности наиболее реализуют религиозный смысл истории, состоящий именно в разделении добра и зла в их созревших формах. Христианству нечего бояться смерти, как индивидуальной, так и общечеловеческой, так как в смерти погибает лишь то, чему и надлежит погибать, т. е. злые начала жизни. Но верная Христу часть человечества в революциях, как в грозе, лишь очищается и просветляется. И как пришествие Антихриста в силе знаменует собою и близкое торжество Христа, так и все взрывы злых сил в процессе революции являются провозвестниками новых религиозных подъемов и, быть может, даже преображений[8].
правый модернизм
Декадентская мораль присутствует и в правом модернизме. Здесь христиане представляются в качестве декадентов, которые патологически живут в мире и преображают его в революционно-гностическом ключе. Правый декаданс требует сознания греховности своих и чужих действий по изменению мира.
К декадентской морали относится почитание в наши дни Ивана Грозного и Григория Распутина.
поклонение страданию
Декадентская мораль сочетает страдание (от наслаждения) и наслаждение (страданием).
В частности, у почвенников русский народ предстает вечным страдальцем, которому чужда мысль о земной сытости.
В том же ряду находится антибуржуазность декаданса.
О. Александр Шмеман призывает искать явление Бога в отсутствии света, в страдании и горе: «Все в мире говорит о Боге, являет Бога, светится Им: как лучезарное утро, так и ночная тьма, как счастье и радость, так и страдание и горе»[10]. Он стоически учит о современном «кризисе» Православия, потому что он «потенциально благотворен для Православия»[11].
Онтологическая нравственность призывает искать смысл в самом страдании как таковом, чем разоблачает свое не христианское, а романтическое происхождение. В частности, можно указать на «поклонение страданию» из романа «Sartor Resartus» Томаса Карлейля и на неслучайную фразу князя Мышкина: «Страдания много» в лице Настасьи Филипповны[12]. Более того, в этом есть определенный мотив мазохизма, присущий романтизму и лежащий в основе декадентской морали, а оттуда непосредственно перешедший в богословский модернизм XX века [13].
В варианте нацистского стоицизма оправдание страдания оборачивается языческим героизмом кармы, принятия на себя вины и ее последствий без осуждения своего поступка с нравственной точки зрения. Соответственно и принятие мира страданий и трагедий окрашивается в героические мужественные тона, в отличие от якобы несерьезного, изнеженного и детского подхода христиан к смерти и страданиям.
Гностик напрягает все свои силы, «наполняя смыслом» страдание. В порыве своих иррациональных желаний он приписывает то же «наполнение смыслом» Самом Спасителю, правда без единого на то основания: «Страданье – венец и торжество бессмыслицы и абсурда – Христос наполнил своей верой, своей любовью, своей надеждой, и это значит – смыслом. Страданье – из разрушения жизни – Христос сделал возможностью рождения в подлинную, духовную жизнь. Возможностью, говорю я, так как нет ничего магического в страданьях Христа»[10].
О. Шмеман способен принять Христианство как только религию поражения, религию мазохистской медитации: «Вместо помощи – крест, вместо обещаний утешения, благополучия, уверенности: „Меня гнали, будут гнать и вас“»[14]. Он настаивает на принятии «поражения» Христа: «Почитать Крест, воздвигать его, петь про победу Христа, – не значит ли это, прежде всего, – верить в Распятого, верить, что крестный знак – это знак одного потрясающего, единственного по своему смыслу поражения, которое – только в силу того, что оно поражение, только в меру приятия его как поражения – и становится победой и торжеством»[10].
Отвержение мира и презрение к миру невозможно для богословского модернизма. Нравственная победа над страданием и смертью, духовная высота святости – всего этого нет и не может быть в мироприемлющем «положительном христианстве», которому остается только мазохистски услаждаться миром и его беспорядком: отвергая Божественный миропорядок и принимая мировой беспорядок как наполненный «смыслом».
зло ведет к добру
- Николай Бердяев
Достоевский верит, что путем внутренней катастрофы зло может перейти в добро.[15]
Вера Засулич пишет в воспоминаниях: «Всюду всегда все героическое, вся эта борьба, восстание было связано с гибелью, страданием»[16], и цитирует некрасовское:
Есть времена, есть целые века,
В которые нет ничего желанней,
Прекраснее - тернового венка...[17]
С этим демоническим направлением декаданса связан культ страдающего большевика, террориста, тема «Иуда Искариот - праведник».
атеизм
Для представителей декадентской морали атеизм ближе всего к вере.
Такой атеизм (желательно максимально полный) противопоставляется буржуазности и мещанству: «Полный атеизм почтеннее светского равнодушия... Совершенный атеист стоит на предпоследней верхней ступени до совершеннейшей веры (там перешагнет ли ее, нет ли), а равнодушный никакой веры не имеет, кроме дурного страха»[18]; «это равнодушие только совсем не верует. Атеизм самый полный ближе всех, может быть, к вере стоит»[19].
По известному тезису «чем хуже, тем лучше» Д. С. Мережковский пишет в 1906 г.: «Вера народная крепка, но слепа. Слепой может идти, кое-как двигаться, — но разве это истинное движение? Слепой опирается на всякую руку, не видя поводыря. А разве всякий поводырь надежен? Нет, лучше народу прозреть и стать перед этим страшным раздвоением путей — жизни и религии, нежели слепо ползти около оврагов. Лучше народу, подобно людям новым, ошибочно уклониться в одну сторону, в сторону безбожия (как ни страшно это произнести), нежели охранять свою, не осознанную им веру»[20].
Один сербский крестьянин-коммунист довольно грубо сказал: «Ну где Бог, чтобы я Его взял за горло?» Он безбожник? Нет, он не безбожник, а живо чувствует Бога, ссорится с Богом, вроде Иакова. конечно, безобразие со стороны этого серба так говорить, но он чувствует живую жизнь.[21]— еп. Афанасий (Евтич)
концепты
Адогматизм, Антибуржуазная мораль, Великий Грешник, Грешные святые, Декадентская мораль, Зло ведет к добру, Иуда Искариот, Китеж, Мироотрицание, Мистика болезни, Отказ от спасения, Поклонение страданию, Русский народ (положительный миф), Символ, Солидарность с проклятыми, Стыд вместо вины, Чем дальше, тем ближе, Чем хуже, тем лучше
представители
Проханов Александр Андреевич Шарль Бодлер, Федор Достоевский, Генрик Ибсен, Август Стринберг, Николай Клюев, Сергей Есенин, Юрий Мамлеев, Александр Проханов.
см. также
- нравственный монизм;
- сергианство;
- символизм;
- Скифство.
источники
- Carlyle, Thomas. Sartor Resartus and On Heroes. — London; New York: E.P. Dutton; J. M. Dent & sons Ltd., 1908.
- The Cambridge companion to the fin de siècle / Marshall, Gail (Ed.). — Cambridge, New York: Cambridge University Press, 2007. — ISBN 9780521850636.
- Praz, Mario. The Romantic Agony. — London: Oxford University Press, 1951.
- Вершилло Р. А. Белый кит Black Sabbath // Сегодня. — 1996.
|
Эта статья входит в число хорошо оформленных статей. |
Сноски
- ↑ Дудко, Дмитрий о. Слово на пресс-конференции 27 апреля 1977 г. по поводу статей в «Литературной газете» 13 и 20 апреля 1977 г. // Христианский комитет защиты прав верующих в СССР. Документы. Мюнхен: Посев, 1977. Выпуск 28. С. 90.
- ↑ Булгаков Сергий, о. Размышления о национальности // Два града. Исследования о природе общественных идеалов. — М.: Путь, 1911.
- ↑ Griffin, Roger. «I am no longer human. I am a Titan. A god!» The Fascist Quest to Regenerate Time // A fascist century / Ed. Stanley G. Payne. — Basingstoke, New York: Palgrave Macmillan, 2008. — P. 5. — 270 p. — ISBN 978-0-230-22089-8.
- ↑ Князев Г. Ф. Из записной книжки русского интеллигента за время войны и революции 1915-1922 гг. // Русское прошлое. 1994. Кн. 5. С. 201; цит. по Булдаков, Владимир. Утопия, агрессия, власть. Психосоциальная динамика постреволюционного времени. Россия, 1920-1930 гг. — М.: Российская политическая энциклопедия, 2012. — С. 118.
- ↑ Н. В. Устрялов. Под знаком революции (1927).
- ↑ Клемперер, Виктор. LTI. Язык третьего рейха. Записная книжка филолога. — М.: Прогресс-Традиция, 1998. — С. 33. — ISBN 5-89493-016-2.
- ↑ Ж.-Ж. Руссо. Эмиль, или о воспитании. М, 1911, с. 435, 443 (перевод П.Д. Первова)
- ↑ 8,0 8,1 8,2 8,3 8,4 8,5 8,6 Аскольдов С. А. Религиозный смысл русской революции (29 апреля 1918 г.) // Из глубины. Сборник статей о русской революции. — М.: Новости, 1991. — 7-48 с. — 30 000 экз. — ISBN 5-7020-0361-6.
- ↑ Марцинковский В. Ф. Записки верующего. — Новосибирск: Посох, 2006. — С. 45, 46. — 272 с. — ISBN 5-93958-029-7.
- ↑ 10,0 10,1 10,2 Шмеман, Александр о. Воскресные беседы. — Paris: YMCA-Press, 1989.
- ↑ Шмеман, Александр о. Церковь, мир, миссия / Пер. Ю. С. Терентьева. — М.: ПСТБИ, 1996. — С. 11.
- ↑ Достоевский, Федор. Идиот // Полное собрание сочинений: В 30-ти т. — Л.: Наука, 1973. — Т. 8. — С. 69.
- ↑ см. Praz, Mario. The Romantic Agony. — London: Oxford University Press, 1951.
- ↑ Шмеман, Александр о. Проповеди и беседы. — М.: Паломникъ, 2003. — С. 44.
- ↑ Бердяев Н. А. Духи русской революции // Из глубины. Сборник статей о русской революции. — М.: Новости, 1991. — С. 61. — 344 с. — 30 000 экз. — ISBN 5-7020-0361-6.
- ↑ Засулич, Вера. Воспоминания. 1919.
- ↑ http://nekrasov.niv.ru/nekrasov/stihi/312.htm
- ↑ Достоевский, Федор. Бесы. Глава «У Тихона» // Полное собрание сочинений: В 30-ти т. — Л.: Наука, 1974. — Т. 11. — С. 10.
- ↑ Достоевский, Федор. Бесы. Подготовительные материалы // Полное собрание сочинений: В 30-ти т. — Л.: Наука, 1974. — Т. 11. — С. 268.
- ↑ Мережковский Д. С.. Св. София.
- ↑ Афанасий (Евтич), еп. Покаяние, исповедь и пост: их значение для православного христианина // Вестник Германской епархии Русской Православной Церкви Заграницей. - 1989. - № 1. - С. 3.