Достоевский Федор Михайлович

Материал из Два града
Перейти к: навигация, поиск
Достоевский Федор Михайлович
 
Dostoyevsky sm.jpg

1821-1881

писатель, религиозный философ

Русская Православная Церковь

Предтечи модернизма

Окончил: Военно-инженерное училище Санкт-Петербурга

Организации: петрашевцы

Пресса: Время (журнал), Эпоха (журнал), Гражданин (журнал)

Испытал влияние: Фурье Шарль, Григорьев Аполлон Александрович, Соловьев Владимир Сергеевич

Повлиял: Ницше Фридрих, Соловьев Владимир Сергеевич, Антоний (Храповицкий)

Направление: почвенничество

Модернизм

(1821 - 1881) - великий русский писатель, религиозный философ. Один из предшественников православного модернизма.

влияния

Член группы петрашевцев. Увлекался революционно-оккультными идеями Шарля Фурье, чье влияние ощущал на протяжении почти всей жизни.

Учение Федора Достоевского о всечеловеке было применено Владимиром Соловьевым к его теории «всеединства», а митр. Антонием (Храповицким) — к учению о Церкви.

Наряду с Фридрихом Ницше Федор Достоевский является предшественником как «философии жизни», так и религиозного модернизма всех направлений. В частности, вся школа нравственного монизма довольно близко к оригиналу развивает идеи Федора Достоевского до сего дня.

С 1990 года по благословению митр. Льва (Церпицкого) в городе Старая Русса проходят международные чтения «Достоевский и современность»[1].

Молодежный бал «Времена Ф. М. Достоевского» (Кемерово, 19 февраля 2017 года)[2].

биография

В 1837 г. поступил в военно-инженерное училище в Санкт-Петербурге.

Осужден в 1849 г. в группе петрашевцев. Обвинялся в распространении запрещенного письма Виссариона Белинского к Н. В. Гоголю. После гражданской публичной казни отправлен на каторжные работы.

В 1854 г. был освобожден из каторги и отправлен рядовым в армию. Служил в крепости в Семипалатинске и дослужился до прапорщика.

После возвращения в столицу занимался энергичной писательской и публицистической деятельностью, развивавшейся вне господствовавших тогда направлений. Редактор журналов «Время» (1861-1863 гг.), «Эпоха» (1864-1865 гг.). Подхватил идеи Аполлона Григорьева и вместе с братом Михаилом Достоевским и Николаем Страховым создает течение «почвенничества».

В 1870-е гг. сотрудничает в журнале «Гражданин», где выходят его «Письма писателя». Был редактором «Гражданина» в 1873-1874 гг.

воззрения

Достоевский обладал сильным философским умом и глубоким до болезненности интересом к нравственно-метафизическим проблемам. Соединение в одном лице писательского таланта и религиозно-философских воззрений было необычным для современников, что сделало невозможным точную оценку мировоззрения Федора Достоевского. Его учение было, так сказать, не опознано современниками как таковое. Наряду с восторженным приемом идей Федора Достоевского, его обвиняли в неверии, проповеди древних ересей — от маркионизма до хилиазма. Известна оценка Константином Леонтьевым учения Федора Достоевского как «розового христианства». Глеб Успенский подверг саркастической критике «Пушкинскую речь», как излагающую фантазии благодушного литератора.

Как и Фридрих Ницше, Федор Достоевский придал своим идеям художественную, афористическую и образную форму, и это позволяет лишь приблизительно выделить основные идеи Федора Достоевского.

почвенничество

В ответ на пропаганду революционных демократов (Николай Добролюбов, В. А. Зайцев) и воззрения новых консерваторов (М. Н. Катков), Федор Достоевский воспринимает в качестве своей программы ярко адогматические взгляды и усваивает приемы патологической речи Аполлона Григорьева.

В журнальной деятельности Федора Достоевского почвенничество приняло вид борьбы с «отвлеченными идеями». Любые программы — будь то либеральные, революционные или консервативные — отвергались Федором Достоевским на том основании, что они лишь теории, а не сама жизнь. Верхние классы оторвались от «почвы», то есть жизни народной, потому что предались бесплодным умствованиям: «Даже самые лучшие наши «знатоки» народной жизни до сих пор в полной степени не понимают, как широка и глубока сделалась яма этого разделения нашего с народом, и не понимают по самой простой причине: потому что никогда не жили с народом, а жили другою, особенною жизнью. Нам скажут, что смешно представлять такие причины, что все их знают. Да, говорим мы, все знают; но знают отвлеченно»[3], в отличие от почвенников, которые знают это «всем естеством».

В учении Федора Достоевского, сама теория и составляет причину, и даже суть раскола с народом, который живет цельной жизнью. При этом Федор Достоевский настаивал на том, что его собственные воззрения являются не отвлеченными, а непосредственно жизненными. Для своего времени эти воззрения оказались весьма необычными и были просто осмеяны. Понадобилось разрушительное влияние Фридриха Ницше, Анри Бергсона и «философии жизни», чтобы взгляды Федора Достоевского могли быть восприняты как философские.

Средством для преодоления мнимого разрыва с народом Достоевский считал гностическое образование:

У нас только одно образование и одни нравственные качества человека должны определять, чего стоит человек; это сознают, и это в убеждениях, потому что русский дух пошире сословной вражды, сословных интересов и ценсов. Новая Русь уже помаленьку ощупывается, уже помаленьку сознает себя, и опять-таки нужды нет, что она невелика. Зато она, хоть и бессознательно, живет во всех сердцах русских, во всех стремлениях и позывах всех людей русских. Наша новая Русь поняла, что один только есть цемент, одна связь, одна почва, на которой всё сойдется и примирится, — это всеобщее духовное примирение, начало которому лежит в образовании[4].

В своем адогматизме Федор Достоевский идет до конца, поскольку объявляет безжизненными и смертоносными не только теоретические положения, но и самое сознание: «Строго говоря: чем менее сознает человек, тем он полнее живет и чувствует жизнь. Пропорционально накоплению сознания теряет он и жизненную способность. Итак, говоря вообще: сознание убивает жизнь. … Народы не могут без смеха смотреть, как сознание хотят нам выдать за жизнь» [5]:196. Федор Достоевский учит: «Сознанье — болезнь. Не от сознания происходят болезни (что ясно как аксиома), но само сознание — болезнь» [5]:197.

Выходом из «ловушки» теории и сознания Федор Достоевский считает необходимость пожить жизнью народа. Федор Достоевский считал, что сам он такой опыт пережил на каторге. Федор Достоевский пишет, имея ввиду себя:

Надобно, чтобы обстоятельства заставили нас пожить вместе с народом и хоть на время, непосредственно, практически, а не свысока, не в идее только разделить с ним его интересы, тогда, может быть, мы и узнаем народ и его характер, и что в нем кроется, и к чему он способен, и какие его желания, осмысленные им и еще неосмысленные, и, узнав народ, может быть, и поймем его народность, и что она обещает, и что из этих обещаний непременно разовьется и исполнится. Русский народ трудно узнать, не принадлежа к нему непосредственно и не пожив с ним его жизнью. А когда поживете с ним, то его характер напечатлеется в вашей душе так сильно, так ощутительно для вас, что вы уже потом не разуверитесь в нем [6].

Против любого догматического или нормативного положения Федор Достоевский выдвигает приоритет «жизни народа». Эта жизнь понимается им не как историческая, государственная или биологическая, а прямо жизнь, как она есть. Федор Достоевский объясняется: «В наших словах о соединении с народом не было никакого таинственного смысла. Надо было понимать буквально, именно буквально, и мы до сих пор убеждены, что мы ясно выразились. Мы прямо говорили и теперь говорим, что нравственно надо соединиться с народом вполне и как можно крепче; что надо совершенно слиться с ним и нравственно стать с ним как одна единица» [7]. С этой «нравственной» позиции Федор Достоевский осуждал всех своих оппонентов, называя левых «теоретиками», а правых «доктринерами».

аморализм

Наиболее необычными и революционными были взгляды Федора Достоевского на мораль. Фридрих Ницше не случайно указывал на Федора Достоевского как на единственного родственного себе мыслителя. Моральное учение Федора Достоевского дало повод обвинить его в «маркионизме», то есть в возвеличивании зла и греха как пути к спасению и очищению.

Под влиянием пережитого во время казни петрашевцев душевного переворота Федор Достоевский исповедовал веру в то, что человек или народ может дойти до глубин падения и преступления и в самой этой конечной точке падения очнуться и воспрянуть. Причем Федор Достоевский рисует это обращение так, что падение выглядит необходимым этапом в драме спасения. Этого спасения в гностическом смысле лишены средние «буржуа», которые не испытывают ни падений, ни восстаний. Отсюда неизменная симпатия Федора Достоевского к революционной нигилистической молодежи, противопоставляемой Достоевским добропорядочным гражданам:

У наших же русских, бедненьких, беззащитных мальчиков и девочек, есть еще свой, вечно пребывающий основной пункт, на котором еще долго будет зиждиться социализм, а именно, энтузиазм к добру и чистота их сердец. Мошенников и пакостников межу ними бездна. Но все эти гимназистики, студентики, которых я так много видал, так чисто, так беззаветно обратились в нигилизм во имя чести, правды и истинной пользы! Ведь они беззащитны против этих нелепостей и принимают их как совершенство[8].

Добролюбов якобы «был человек глубоко убежденный, проникнутый святою, праведной мыслью и великий боец за правду. Чернышевский работал с ним вместе. Мы не согласны были с некоторыми уклонениями Добролюбова и с теоретизмом его направления. Он мало уважал народ: он видел в нем одно дурное и не верил в его силы. Мы противоречили ему, а ведь опять-таки тогда (в конце 50-х. — Ред.) он был бог»[9].

О Николае Чернышевском Федор Достоевский пишет:

Чернышевский никогда не обижал меня своими убеждениями. Можно очень уважать человека, расходясь с ним в мнениях радикально [10].

В духе декадентской морали Федор Достоевский был убежден, что можно придти к добру через падение и грех с тем условием, что падение будет исчерпывающим, полным и сознательным. При этом Федор Достоевский явно путал между собой падение и покаяние, что показывает, что для него нет не только отдельной от человека истины, но и высшей нормативной морали. Федор Достоевский сообщает, например, что сами ошибки Добролюбова «происходили иногда от излишней страстности его душевных порывов. Добролюбов мог даже, если б остался жив, во многом изменить свой взгляд на вещи, поправить свои ошибки, найти другую, настоящую дорогу к своей цели, только одной своей благородной и праведной цели он не мог изменить никогда. Цели и средства — это разница, милостивый государь. Белинский был благороднейший из благороднейших деятелей русских, но раза три в жизни основным образом менял свои убеждения» [11].

Эксцессы революционного сатанизма и анархизма рассматриваются Достоевским как признак неизбывных и необычайно громадных сил русского народа. Здесь Федор Достоевский безусловно смыкается с Михаилом Бакуниным, для которого «страсть к разрушению есть вместе с тем творческая страсть» [12]. Федор Достоевский с художественной убедительностью доказывает, что дело именно в силе и сознательности падения, которое недоступно буржуазному Западу. В этом своем убеждении Федор Достоевский черпал уверенность в будущем духовном возрождении России: «Да наконец, хотя бы эта способность самоосуждения, которая проявляется на Руси с такой беспощадно-страшной силой, не доказывает ли, что самоосуждающие способны к жизни?» [13]

В отличие от чисто политической программы анархистов Федор Достоевский подает свою мысль диалектически: в образах "святых преступников" (Раскольников, Мармеладов) и "преступных святых" (Сонечка Мармеладова). Федор Достоевский философски развивает диалектику того неразрешимого противоречия, которое лежит в основе его взглядов: в глубине зла и греха таится возможность спасения и правды, но как грех может быть честным и искренним именно со своей внутренней стороны?

Сама мысль о каком-то предельном, и потому истинном, падении является парадоксальной, поскольку грех, на самом деле, есть не эксцесс, а посредственность, теплохладность, равнодушие к истине, выраженное в действии. Так где же те бездны, которые призывает Федор Достоевский? Их нет, а есть лишь плоская равнина падшего человечества.

Федор Достоевский осознает этот парадокс, но находит ответ на эти недоумения в декадентском поклонении страданию: «Я думаю, самая главная, самая коренная духовная потребность русского народа есть потребность страдания, всегдашнего и неутолимого, везде и во всем. Этою жаждою страдания он, кажется, заражен искони веков… Страданием своим русский народ как бы наслаждается. Что в целом народе, то и в отдельных типах, говоря, впрочем, лишь вообще. Вглядитесь, например, в многочисленные типы русского безобразника. Тут не один лишь разгул через край, иногда удивляющий дерзостью своих пределов и мерзостью падения души человеческой. Безобразник этот прежде всего сам страдалец» [14]. В этом ответе позднего Федора Достоевского круг его идей замыкается, поскольку мораль он здесь явно понимает в ярко внеморальном смысле. «Без страдания,- учит Федор Достоевский,- и не поймешь счастья. Идеал через страдание переходит, как золото через огонь. Царство Небесное усилием достается» [15]. Поэтому в «завещании» старца Зосимы Федор Достоевский учит: «Не бойтесь греха людей, любите человека и во грехе его, ибо сие уж подобие Божеской любви и есть верх любви на земле»[16]:289. Диалектика Федора Достоевского была неверно воспринята Михаилом Бахтиным как некая новая философия диалогизма. Однако этой релятивности у Федора Достоевского вовсе нет. Его мысль вполне монистическая, он лишь осознает, что она неприложима к жизни именно в качестве мысли, и потому ищет слияния с бытием в непосредственном страдании, любви и красоте. То есть у Федора Достоевского нет никакой созидательной или объясняющей программы, кроме несбыточной мечты о тождестве с жизнью, со своей личной стихийной жизнью. Поэтому диалог у Федора Достоевского происходит в самой личности, внутри каждого отдельного персонажа. И идет этот разговор о невозможности дойти до дна в падении, и о том, что это конкретно значит.

Поэтому Федор Достоевский не видел опасности в исследовании «глубин» зла, например, в изложении чрезвычайно вредных атеистических идей Ивана Карамазова: «Эти убеждения есть именно то, что я признаю синтезом современного русского анархизма. Отрицание не Бога, а смысла Его создания. Весь социализм вышел и начал с отрицания смысла исторической действительности и дошел до программы разрушения и анархизма. Основные анархисты были, во многих случаях, люди искренно убежденные. Мой герой берет тему, по-моему, неотразимую: бессмыслицу страдания детей и выводит из нее абсурд всей исторической действительности» [17].

По поводу воззрений Ивана Карамазова Достоевскому пришлось объясняться с Константином Победоносцевым, и Федор Достоевский не находит ничего лучшего как написать: «Смысл книги — богохульство и опровержение богохульства. Богохульство-то вот это закончено и отослано, а опровержение пошлю лишь в июньскую книгу. Богохульство это взял, как сам чувствовал и понимал, сильней» [18]. Федор Достоевский был уверен, что из глумления и богохульства можно вывести потребность веры во Христа. По поводу «Записок из подполья» Федор Достоевский сокрушается: «Свиньи цензора, там, где я глумился над всем и иногда богохульствовал для виду, — то пропущено, а где из всего этого я вывел потребность веры и Христа — то запрещено» [19].

Иван Аксаков упрекал Федора Достоевского за смешение священного и богохульного: «В Ваших статьях… приемы полемические некоторые показались мне уж очень грубы» [20]. Ответ Федора Достоевского звучит так: «Ваш тезис мне о тоне распространения в обществе святых вещей, то есть без исступления и ругательств, не выходит у меня из головы. Ругательств, разумеется, не надо, но возможно ли быть не самим собою, не искренним?» [21] А между тем понятно, что в адогматической и иррационалистической системе Федора Достоевского у богохульства не может быть никакого опровержения.

религиозные воззрения

Соединение почвенничества и нового учения о нравственности находит свой синтез в собственно религиозных взглядах Федора Достоевского.

Если догматическая истина — всего лишь «теория», то она не нужна, и даже вредна для верующего, поскольку соблазняет его, отвлекает от самоспасения. В известном письме к Н. Д. Фонвизиной в 1854 г. Федор Достоевский писал: «Если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной» [22]:176. Не сразу заметно, что Федор Достоевский приписывает истинность здесь не Христу, а антихристу. Выходит, что то, что верно в теории, может быть неверным на практике.

Истина вообще предстает у Федора Достоевского в качестве соблазна: «Чудо воскресения нам сделано нарочно для того, чтоб оно впоследствии соблазняло, но верить должно, так как этот соблазн (перестаешь верить) и будет мерою веры» [23]. Здесь о отвращение к догматической точной истине достигает своего предела.

В таком случае не остается руководителя ко спасению: ни Христа, как Учителя, ни Церкви, как внешнего авторитета, ни благодати, сверхъестественно действующей на душу. Единственный путь — через себя. В качестве сверхъестественной стороны веры выступает лишь абсурдная вера Шатова («Бесы»).

«Веруете ли вы сами в Бога или нет?— спрашивает Шатова Ставрогин, и тот отвечает: Я… я буду веровать в Бога» [24]. Эта «воля к вере» или «жажда веры» — единственно доступная вера, если исходить из учения Федора Достоевского. В письме к Фонвизиной Федор Достоевский пишет: «Я — дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор и даже (я знаю это) до гробовой крышки. Каких страшных мучений стоила и стоит мне теперь эта жажда верить, которая тем сильнее в душе моей, чем более во мне доводов противных» [22]

Федор Достоевский задолго до всех модернистов исчерпал идею «спасения из себя» и «наказания из себя». В частности, в последнем романе Федора Достоевского старец Зосима учит о наказании грешников, как о добровольно ими избранном или необходимом по их внутренним мотивам. Этому предшествует категорический запрет на всякий суд в отношении других: «Помни особенно, что не можешь ничьим судиею быти»[16]:292. Подразумевается, что и Бог тоже не судит праведников и грешников.

Согласно Достоевскому, грешник по смерти «видит и лоно Авраамово, и беседует с Авраамом, как в притче о богатом и Лазаре нам указано» [16]:292. Но уже не как в Евангелии Федор Достоевский учит, что грешник «и рай созерцает, и ко Господу восходить может» [16]:292. Федор Достоевский отрицает возможность материальных мучений грешников с телом, настаивая лишь на духовных муках: «мучение сие не внешнее, а внутри их» [16]:293. «Не внешнее» — поскольку происходит, по его учению, не от Суда Божия, а от того, что ко Господу нельзя взойти нелюбившему. В конечном счете Федор Достоевский допускает возможность для таких грешников спасение через покорность и смирение перед возлюбившими их праведниками.

Нескончаемость адских мук Зосима признает лишь добровольную, для «гордых и свирепых. Для тех ад уже добровольный и ненасытимый; те уже доброхотные мученики» [16]:293.

Впоследствии это учение о спасении станет одним из оснований нравственного монизма. Его развил в «Православном учении о спасении» митр. Сергий (Страгородский).

Наконец, в учении Федора Достоевского присутствуют такие фантомы, как «всечеловек» и «всечеловечность». Они вызваны к жизни необходимостью указать выход человеку за пределы личного существования: в монизме это возможно только в сверхличность, где исчезает всякая отдельность людей и народов. «Всемирность», «всечеловечность», «всеотклик», «всепонимание» у Федора Достоевского хорошо гармонируют с восприятием мира как нерасчлененного целого.

приемы патологической речи

Федор Достоевский широко использовал приемы патологической речи. Ему принадлежат следующие псевдоосмысленные выражения:

  • всеевропейское и всемирное назначение русского человека
  • всеединящая душа
  • всеединящий дух
  • всеединящий дух народный
  • всемирная отзывчивость
  • всемирное, всечеловечески-братское единение
  • всемирность
  • всеотзывчивость
  • всеотклик
  • всепонятность
  • всепримирение
  • всечеловек
  • всечеловеческое единение
  • всечеловечная русская душа.
  • всечеловечество.
  • всечеловечность.
  • общеславянство.
  • общеслужение.
  • общечеловеческий.

Из этих выражений Ф. М. Достоевский выстраивал катены:

Величайшее из величайших назначений, уже созданных Русскими в своем будущем, есть назначение общечеловеческое, есть общеслужение человечеству, — не России только, не общеславянству только, но всечеловечеству[25].

лозунги

неопределенность

Потрудитесь также постичь Достоевского в его пушкинской речи об окончательной мировой гармонии! Не о космической, не об мистической всеобщей гармонии он, видимо, тут говорит. Нет! не о какой-то таинственной «новой земле под новым небом» он пророчит; в таком пророчестве, о таинственном, эта неясность была бы уместна... Но Достоевский, видимо, пророчит окончательную гармонию социальную, историческую, международную, имеющую водвориться только благодаря некоторому преобладанию русского народа с его «смирением» и вообще с его высшими нравственными качествами... Удобно ли это для обучения в будущем всего человечества любви и гармонии, не знаю! Туманно это, как и многое в области русской мысли, и, должно быть, именно благодаря этой патетической туманности, речь Достоевского имела такой успех. Из туманного и слишком общего выходов много, и это многим нравится. «Как хочу, так и пойму»[26].

— К. Н. Леонтьев

см. также

основные сочинения

  •  Достоевский Ф. М. Записки из подполья (1864)
  •  Достоевский Ф. М. Преступление и наказание (1866)
  •  Достоевский Ф. М. Идиот (1868)
  •  Достоевский Ф. М. Бесы (1871)
  •  Достоевский Ф. М. Братья Карамазовы (1879- н.о.)
  •  Достоевский Ф. М. Речь на Пушкинском празднике (1880)

источники

  •  Анастасий (Грибановский), митр. О Достоевском // Беседы с собственным сердцем.
  •  Антоний (Храповицкий), митр. Ф. М. Достоевский, как проповедник возрождения. — New York: Сев.-Амер. и Канадск. епархия, 1965.
  •  Арсеньев Н. С. О Достоевском: Четыре очерка. — Bruxelles: Жизнь с Богом, 1972.
  •  Бердяев Н. А. Философия Достоевского. — Рим: Эпоха, 1921.
  •  Бердяев Н. А. Миросозерцание Достоевского. — Прага: YMCA-Press, 1923.
  •  Бухарев А. М. О романе Достоевского "Преступление и наказание" по отношению к делу мысли и науки в России. — М.: Унив. тип. Катков и К°, 1884.
  •  Вышеславцев Б. П. Русская стихия у Достоевского. — Берлин: Обелиск, 1923.
  •  Гаврилов M. H. Духовные основы русской культуры: Основные идеи творчества Ф. М. Достоевского. — Bruxelles, 1954.
  •  Джексон Р. Л. Проблема вера и добродетели в «Братьях Карамазовых» // Достоевский. Материалы и исследования. Вып. 9. / Отв. ред. Г. М. Фридлендер. — Л.: Наука, 1991. — С. 124–132.
  •  Достоевщина // Державное слово. 2007. № 1. С. 118-126
  •  Иустин (Попович), архим. Достоевский о Европе и славянстве. — СПб.: Адмиралтейство, 1998.
  •  Иустин (Попович), архим Философия и религия Ф. М. Достоевского. — Минск: Издатель Д.В. Харченко, 2007.
  •  Буздалов, Александр. Толкование искушений Христа у Достоевского // Богослов.Ru. - 2014.
  •  Зандер Л. А. Тайна добра. Проблема добра в творчестве Достоевского. — Frankfurt am Main: Посев, 1960.
  •  Зернов Н. М. Три русских пророка. Хомяков А. С., Достоевский Ф. М., Соловьев В. С.. — СПб.: Русская симфония, 2010.
  •  Иванов В. И. Достоевский и роман-трагедия // Борозды и межи. Опыты эстетические и критические. — М.: Мусагет, 1916. — С. 3–60.
  •  Иванов В. И. Экскурс: основной миф в романе Бесы // Борозды и межи. Опыты эстетические и критические. — М.: Мусагет, 1916. — С. 61–72.
  •  Иванов В. И. Легион и соборность // Родное и вселенское. — М., 1918. — С. 37-46.
  •  Иванов В. И. Лик и личины России // Родное и вселенское. — М., 1918. — С. 125-169.
  •  Роднянская И. Б. Вяч. И. Иванов. Свобода и трагическая жизнь. Исследование о Достоевском // Достоевский: Материалы и исследования. Вып. 4.. — Л.: Наука, 1980. — С. 218–238.
  •  Леонтьев К. Н. О всемирной любви. Речь Ф. М. Достоевского на Пушкинском празднике Восток, Россия и славянство. — М.: Республика, 1996. — С. 312-329.
  •  Лосский Н. О. Достоевский и его христианское миропонимание. — Нью-Йорк: Издательство имени Чехова, 1953.
  •  Мочульский К. В. Достоевский: Жизнь и творчество. — Paris: YMCA-Press, 1980.
  •  Никитина, Фаина. Иисус Христос петрашевцев. К 180-летию со дня рождения М.В. Буташевича-Петрашевского и Ф.М. Достоевского // Русская философия: многообразие в единстве. — М.: ЭкоПресс-2000, 2001. — С. 159–162.
  •  Песков А. М. К истории происхождения мифа о всеотзывчивости Пушкина // Новое литературное обозрение. 2000. № 42 доступно адресу http://magazines.russ.ru/nlo/2000/42/peskov.html
  •  Помазанский, Михаил о. Догмат Халкидонского Собора и его истолкование в религиозной философии Вл. С. Соловьева и его школы // Православный путь. 1951 доступно по адресу http://antimodern.ru/halkidon/
  •  Свенцицкий В. П. Жизнь Ф. М. Достоевского. — М.: Народное издательство, 1911.
  •  Сергий (Страгородский), архим. Православное учение о спасении. — Изд. 2-е. — Казань, 1898.
  •  Сердюченко, В. Футурология Достоевского и Чернышевского // Вопросы литературы. 2001. № 3 доступно по адресу http://www.philology.ru/literature2/serdyuchenko-01.htm
  •  Стрижев А. Н. Ф. М. Достоевский и Православие. — М.: Отчий дом, 1997.
  •  Успенский Г. И. Праздник Пушкина (Письма из Москвы — июнь 1880)
  •  Фридлендер Г. М. Достоевский: Материалы и исследования. — Л.: Наука, 1980.
  •  Фудель С. И. Наследство Достоевского. — М.: Русский путь, 1998.
  •  Cassedy, Steven. Dostoevsky's religion. — Stanford, Calif: Stanford University Press, 2005.
  •  Evdokimov, Paul. Dostoïevsky et le problème du mal. — Paris: Desclée De Brouwer, 1978.
  •  Evdokimov, Paul. Gogol et Dostoïevsky: ou, La descente aux enfers. — Paris: Desclée De Brouwer, 1961.
  •  Grillaert, Nel. Orthodoxy regained: the theological subtext in Dostoevskij’s ‘Dream of a Ridiculous Man // Russian Literature. 2007. № 62 (2). P. 155–173


Сноски


  1. В городе Старая Русса пройдут чтения «Достоевский и современность» // Патриархия.ru. – 2005. – 21 мая. – Дата обращения: 28.11.2016
  2. в честь Фёдора Михайловича Достоевского // Кузбасская митрополия. – 2017. – 9 февраля. – Дата обращения: 18.2.2017.
  3.  Достоевский Ф. М. Ряд статей о русской литературе. Книжность и грамотность. Статья первая (1861 г.) // Полное собрание сочинений: В 30-ти т. — Л.: Наука, 1979. — Т. 19. — С. 7.
  4.  Достоевский Ф. М. Ряд статей о русской литературе. Введение // Полное собрание сочинений в 30-ти т. — Л.: Наука, 1978. — Т. 18. — С. 50.
  5. 5,0 5,1  Достоевский Ф. М. Записная книжка 1864-1865 гг. // Полное собрание сочинений: В 30-ти т. — Л.: Наука, 1980. — С. 196.
  6.  Достоевский Ф. М. "Свисток" и "Русский вестник" (1861 г.) // Полное собрание сочинений: В 30-ти т.. — Л.: Наука, 1979. — С. 113.
  7.  Достоевский Ф. М. Объявление о подписке на журнал "Время" на 1863 г. // Полное собрание сочинений: В 30-ти т. — Л.: Наука, 1980. — С. 209.
  8.  Достоевский Ф. М. Письмо к М. Н. Каткову 25 апреля 1866 г. // Полное собрание сочинений: В 30-ти т. — Л.: Наука, 1985. — Т. 28. Кн. 2. — С. 154.
  9.  Достоевский Ф. М. Необходимое литературное объяснение по поводу разных хлебных и нехлебных вопросов (1863 г.) // Полное собрание сочинений: В 30-ти т. — Л.: Наука, 1980. — Т. 20. — С. 58.
  10.  Достоевский Ф. М. Дневник писателя. 1873 г. Нечто личное // Полное собрание сочинений: В 30-ти т. — Л.: Наука, 1980. — Т. 21. — С. 29.
  11.  Достоевский Ф. М. Ответ "свистуну" (1863 г.) // Полное собрание сочинений: В 30-ти т. — Л.: Наука, 1980. — Т. 20. — С. 75.
  12.  цит. по Пирумова, Наталья. Михаил Бакунин. Жизнь и деятельность. — М.: Наука, 1966. — С. 22.
  13.  Достоевский Ф. М. Два лагеря теоретиков (1862 г.) // Полное собрание сочинений: В 30-ти т. — Л.: Наука, 1980. — Т. 20. — С. 21.
  14.  Достоевский Ф. М. Дневник писателя. 1873 г. Влас // Полное собрание сочинений: В 30-ти т. — Л.: Наука, 1980. — Т. 21. — С. 36.
  15.  Достоевский Ф. М. Письмо к С. А. Ивановой 17 (29) августа 1870 г. // Полное собрание сочинений: В 30-ти т. — Л.: Наука, 1986. — Т. 29. Кн. 1. — С. 137-138.
  16. 16,0 16,1 16,2 16,3 16,4 16,5  Достоевский Ф. М. Братья Карамазовы. Книги I–X // Полное собрание сочинений: В 30-ти т. — Л.: Наука, 1976. — Т. 14.
  17.  Достоевский Ф. М. Письмо к Н. А. Любимову 10 мая 1879 г. // Полное собрание сочинений: В 30-ти т. — Л.: Наука, 1988. — Т. 30. Кн. 1. — С. 63.
  18.  Достоевский Ф. М. Письмо к К. П. Победоносцеву 19 мая 1879 г. // Полное собрание сочинений: В 30-ти т. — Л.: Наука, 1988. — Т. 30. Кн. 1. — С. 66.
  19.  Достоевский Ф. М. Письмо к М. М. Достоевскому 26 марта 1864 г. // Полное собрание сочинений: В 30-ти т. — Л.: Наука, 1985. — Т. 28. Кн. 2. — С. 73.
  20. Аксаков И. С. Письмо Ф. М. Достоевскому от 23 августа 1880 г. // Известия ОЛЯ, 1972. Т. 31. Вып. 4. С. 356
  21.  Достоевский Ф. М. Письмо к И. С. Аксакову 4 ноября 1880 г. // Полное собрание сочинений: В 30-ти т.. — Л.: Наука, 1988. — Т. 30. Кн. 1. — С. 226-227.
  22. 22,0 22,1  Достоевский Ф.М. Письмо к Фонвизиной Н. Д. начало 1854 г. // Полное собрание сочинений: В 30-ти т. — Л.: Наука, 1985. — Т. 28. Кн. 1.
  23.  Достоевский Ф. М. Записная книжка 1860-1862 гг. // Полное собрание сочинений: В 30-ти т. — Л.: Наука, 1980. — Т. 20. — С. 152.
  24.  Достоевский Ф. М. Бесы // Полное собрание сочинений: В 30-ти т. — Л.: Наука, 1974. — Т. 10. — С. 200-201.
  25.  Достоевский, Федор. Дневник писателя. 1876 г. июнь // Полное собрание сочинений: В 30-ти т. — Л.: Наука, 1981. — Т. 23. — С. 30-31.
  26.  Леонтьев К. Н. Владимир Соловьев против Данилевского // Полное собрание сочинений и писем: В 12-ти т / Тексты подготовили В. А. Котельников, О. Л. Фетисенко. — СПб.: Владимир Даль, 2007. — Т. 8. Кн. 1. — С. 337. — 316-413 с.