Молитва (в модернизме)

Материал из Два града
Перейти к: навигация, поиск
У этого термина существуют и другие значения, см. Молитва (значения).

экзистенциальное самоощущение, беседа с Богом, понимаемая как беседа с человеком. В отличие от христианской молитвы происходит во второй реальности.

Модернистская молитва предполагает борьбу с молитвой христианской, которая считается ненужной. Уничтожение или по меньшей мере извращение христианской молитвы является целью движения литургического обновления.

определение

мистика коллектива

Мистический коллективизм означает отрицание личного предстояния человека пред Богом. При этом христианская молитва осуждается как индивидуалистическая и ей противопоставляется «молитва богочеловеческая»: «В храм мы идем не для индивидуальной молитвы, мы идем собраться в Церковь»[1]:27; «Молитва Церкви есть молитва богочеловеческая, ибо Церковь есть человечество Христово, Им возглавленное»[1]:67.

практика

В центре модернистской молитвы находится не спасение, а «жизнь». Как верно замечал о. Михаил Помазанский, модернисты борются «с якобы ложным, но застарелым в чистейшей форме Христианства, – в Православии – взглядом, что суть Христианства есть „спасение души“. Упомянув, что „учение о Царствии Божием открывается нам в некой двойной перспективе“, о. А. Шмеман пишет: „Мы давно уже свели все Христианство к учению не о новой жизни, а о спасении души в загробном мире“ [2]:61. (Заметим, к слову, что такого выражения: „спасение души в загробном мире“ вообще не встречается в православном церковном лексиконе). Автор зовет „проверить наше обычное понимание Христианства как спасения души“ [2]: 63. Сама эта первая мысль о. А. Шмемана приводит нас в недоумение. Ведь все писания апостолов, писания свв. Отцов, наконец, все богослужение, начиная с молитвы „Царю Небесный“ (…спаси, Блаже, души наша), – ставят в центре наших мыслей спасение души: правильно ли это или неправильно по мнению авторов Сборника («Православие в жизни», 1953 г. – Ред.), но таково именно „Православие в жизни“; а что без этого, то лишь православие – „в мечте“. И кто считает, что постоянная мысль и молитва о спасении души есть нежелательный элемент в Православии, тот зачеркивает для себя само Православие» [3].

Литургия — это не молитва и не предстояние пред Богом, а дело: «Богослужение литургическое, благодаря этому соединению, стало меньше переживаться в своем специфическом содержании и назначении и больше как молитва, как подвиг молитвенного правила» [4]: 191. О. Александр Шмеман сообщает: «Прочно вошло в церковное сознание это отношение к службе, как к молитвенному подвигу, важному самому по себе, а не как выражение определенного замысла, определенной lex orandi» [4]:192.

Литургия и молитва — дело, и дело в сущности человеческое. В молитве Господней о. Александр Шмеман находит «в каждом прошении – целый пласт нашего собственного самосознания, целое откровение о нас самих» [5]:36.

Молитва в модернистском смысле не отличается от практической деятельности: «В раннехристианском понимании ее, молитва не противополагается жизни и составляющим ее занятиям, она пронизывает жизнь, она состоит, прежде всего, в новом понимании и жизни и этих занятий, в отнесенности их к центральному объекту веры – к Царствию Божьему и Церкви. – „Все, что делаете, делайте от души, как для Господа, а не для человека“ (Кол. 3:23). – „Итак едите ли, пьете ли, или иное, что делаете, все делайте в славу Божию... ибо Господня земля и что наполняет ее...“ (1 Кор. 10:26, 31). Поэтому – „молитесь во всякое время духом“ (Еф. 6:18)»[4]:182.

Согласно толкованию о. Александра Шмемана, молиться духом – значит не отделяться от жизни. Молитва для него пронизывает жизнь не в том смысле, что человек забывает о земном. Напротив, человек помнит именно о земном, всегда соотносит свой быт с Царствием Божиим. И эта непрестанная память о земном, о земных заботах и занятиях якобы была особенно остро свойственна первым христианам.

О. Александр Шмеман поясняет свое учение о молитве: «Ясное эсхатологическое различение двух эонов – Царства – Церкви и „мира сего“ – делало простым отношение первых христиан к жизни в „мире сем“. Их принадлежность к Церкви, их участие в Дне Господнем точно определяло ценность и смысл каждого из дел и забот „мира сего“, а „молитва в духе“ означала, прежде всего, непрестанное памятование об этой отнесенности и подчиненности всего в жизни к явленной в мире реальности Царства» [4]:183. Однако далеко не «все в жизни» может быть отнесено к Царствию Божию. Не говоря уже о том, что эта «отнесенность» – слишком общий и ничего точно не характеризующий термин. Во всяком случае такая отнесенность может быть и негативной, поскольку к Царствию Небесному не «отнесена» плоть и кровь [6].

О молитве «Царю небесный, Утешителю, прииди и вселися в ны...» о. Александр Шмеман скупо замечает: «Не об иллюзии просим мы, произнося слова этой молитвы, не об обмане и не о бегстве, а о том, чтобы не сдаться тьме, не отождествить эту тьму с самой реальностью, не потерять того света, которого, как сказано в Евангелии, тьме не объять (Ин. 1:5)»[5]: 61. «Не сдаться», «не отождествить», «не потерять» – это все только наше, человеческое. Но к кому тогда обращена молитва и обращена ли к кому-либо кроме нас самих?

учение о молитве митр. Антония (Блума)

На вопрос: «Принимает ли Бог определенные решения в конкретных случаях в результате той или иной молитвы?» митр. Антоний (Блум) отвечает: «Я думаю, что да! Не обязательно; но я думаю, что видел случаи, когда на молитву был такой поразительный, поражающий ответ, что я не могу поверить, что случившееся не имело никакой связи с молитвой» [7]:43.

«Не обязательно», «я думаю» – эти оговорки хорошо передают воззрение митр. Антония (Блума) на христианскую молитву, о которой Апостол Иоанн говорит: «Вот какое дерзновение мы имеем к Нему, что, когда просим чего по воле Его, Он слушает нас. А когда мы знаем, что Он слушает нас во всем, чего бы мы ни просили, – знаем и то, что получаем просимое от Него» [8].

Согласно митр. Антонию (Блуму), духовный человек, собственно, и не нуждается в Божественной помощи: «Я лично не умею просить Бога о том, чтобы было так или сяк; это мне чуждо; я стараюсь стать перед Ним и просто молитвенно предстоять перед Ним, то есть открыться, отдаться и сказать, что я хочу правды, я хочу добра, я хочу, чтобы была воля Божия»[7]: 18–19.

Между тем молитва по своему существу есть просьба, моление. Вместо обращения к Богу митр. Антоний (Блум) предлагает на молитве не думать, а слушать. «Я бы сказал, что думать (на молитве. – Ред.) я перестаю, а начинаю слушать и прислушиваться как можно более внимательно» [7]: 19–20. Тогда что же такое молитва по митр. Антонию (Блуму)? Это встреча с Богом «в плане бытия»: «Когда человек молится… он идет куда-то глубже, чем своя совесть, потому что речь идет не всегда о каком-нибудь нравственном суждении, не всегда о том, чтобы поступить так или иначе, не в плане делания, а в плане самого бытия» [7]: 39.

Понятно, что «в плане бытия» молитва в обычном смысле слова невозможна, а возможно только соприсутствие двух равноправных сущностей. Как постоянно подчеркивает митр. Антоний (Блум), Бог «верит» в человека, Бог «уважает» человека. Бог даже «надеется», «не имеет права» вмешиваться и Сам «обращается за помощью» к человеку.

Молитва поэтому – не прошение, а «равные отношения»: Бог «в нас верит, на все надеется и все силой Своей нам может дать, если только мы дадим Ему право, власть над нами, простор действовать свободно»[9]:137.

«Бог тоже к нам относится с уважением, принимая в учет человеческое достоинство. И вот между Богом, Которого человек уважает, и человеком, к которому Бог относится как к ценности, можно сказать, как к равному, могут установиться отношения не попрошайничества, не раболепства, а основанные на каком-то общении, которое мы называем молитвой»[7]: 38.

«Бог обращается за помощью к человеку; и это бывает постоянно, но часто еле заметно, или вовсе остается нами незамеченным. Постоянно Бог обращается к каждому из нас, прося, моля, уговаривая быть в этом мире, который Он так возлюбил, что жизнь за него положил, быть Его живым присутствием, быть Его живой заботой, зрячей, добродействующей, внимательной. Он нам говорит: что бы мы ни сделали доброго для какого бы то ни было человека – мы для Него сделали, призывая этим нас быть как бы на Его месте»[9]: 33.

Из последней цитаты следует, что «равные отношения» оказываются не такими уж равными: Бог просит, молит, уговаривает человека, а в ответ человек как раз не молит, не просит и не уговаривает Бога, а просто вступает в «какое-то общение».

экуменическая молитва

Митр. Амвросий (Яаскеляйнен) предлагает следующие соображения о молитве в Ассизи:

«И католиков, и нас, представителей других церквей, обвиняли в синкретизме. Ватикан, который лучше нас преуспел в дипломатических тонкостях, объяснил происходящее таким образом: „Мы молились не вместе, а лишь в присутствии друг друга“. Однако целый ряд участников, и я в их числе по другому пережили эту ситуацию. В моем сердце я молился и воздыхал вместе с индуистами, буддистами, мусульманами и т. п. Мысль о том, что в этой ситуации есть нечто нереальное или абсурдное не приходила мне в голову. Напротив, атмосфера напоминала чудо Пятидесятницы, проблеск надежды среди противостояния и возмущения нашего современного мира. Мы понимали, что Бог каким-то образом присутствовал в поиске истины другими».

см. также

источники



Сноски


  1. 1,0 1,1  Шмеман, Александр о. Евхаристия. Таинство Царства. — Paris: YMCA-Press, 1988.
  2. 2,0 2,1 Православие в жизни. Сборник. — Нью-Йорк: Издательство имени Чехова, 1953.
  3.  Помазанский, Михаил о. Православие ли? «Православие в жизни» // Православие ли?… или неприемлемый для православного сознания модернизм, истинное Православие ниспровергающий?. — Jordanville, NY: Holy Trinity Monastery, 1967. — С. 7.
  4. 4,0 4,1 4,2 4,3  Шмеман, Александр о. Введение в литургическое богословие. — К.: Пролог, 2003.
  5. 5,0 5,1  Шмеман, Александр о. Проповеди и беседы. — М.: Паломникъ, 2003.
  6. 1 Кор. 15:50
  7. 7,0 7,1 7,2 7,3 7,4  Антоний (Блум), митр. Беседы о вере и Церкви. — М.: СП Интербук, 1991.
  8. 1 Ин. 5:14–15
  9. 9,0 9,1  Антоний (Блум), митр. Во Имя Отца и Сына и Святого Духа. Проповеди. — М.: Данилов мужской монастырь, 1993.